Понедельник, 26 февраля, 2024
НовостиОбщество

Воспоминания из прошлого века

В годы индустриальных пятилеток в нашем городе выросли комбинаты: «Искож», «Кутшо», мясокомбинат, расширилось производство на МСЗ им. 1 Мая, фабрике «Красный труд», обувных и кожевенных заводах. Деревня хлынула в город. А где ей жить?

В
годы индустриальных пятилеток в нашем городе выросли комбинаты: «Искож»,
«Кутшо», мясокомбинат, расширилось производство на МСЗ им. 1 Мая, фабрике
«Красный труд», обувных и кожевенных заводах. Деревня хлынула в город. А где ей
жить?

 

С
фантастической скоростью начали расти двухэтажных посёлки – «Искож», «Кутшо»,
«Красный профинтерн» им Горсовета. Появление в Кирове многодетных деревенских
семей потребовало расширения школьного строительства. Школа №12 у Госпиталя, школа
№13, напротив Октябрьского рынка, здания на улице Свободы Октябрьской. Всех не
припомню. В 1938 году на Пупыревке (рынок на углу улиц Труда и Карла Маркса)
появилась школа №7, куда пошли ребята из нашего посёлка Горсовета. Это и есть
нынешняя наша средняя школа №14, которая в этом году отмечает свой юбилей.

Shkola Воспоминания из прошлого века

1941
год. Война. Все школы заняты под госпитали. Нас распределяли, куда придётся.
Одно время учились в избушке в Первомайском саду (около Дома Советов, за
облпотребсоюзом), потом в клубе колонии № 2 (ул. Мопра и Карла Либкнехта).
Журналистка Рита Надзвецкая (Кремова) вспоминает, что они учились в помещении
редакции газеты «Кировская правда», где в то время помещался ещё и военный
трибунал. Через стенку было слышно, как оглашали приговоры.

В
1943 году произошло деление школы на женские и мужские. Нас поместили в школу
№1 (ул. Энгельса, напротив четвёртого гастронома), кто-то попал в школу № 2,
расположившуюся в художественном музее. У нас был директор Селиванов, во второй
школе – Павел Иванович Малюгин.

Классы
редели. Кто-то, поняв, что трёхсотграммовой иждивенческой карточки мало для его
растущего организма, устраивался на завод (там паёк был 700 или даже 800
граммов), кто-то «хапал» на Пупырёвке у дряхлых эвакуированных продавцов
вещички, а кто-то уезжал в хлебные деревни. У хапальщиков их увлечение обычно заканчивалось
колонией.

Помню,
как держал в страхе наш класс парень с замашками пахана по фамилии Хайрутдинов,
щеголявший для фарсу в сапогах на высоких каблуках. Он, проходя мимо, награждал
кого шалобаном, кого щелчком, и все терпели его произвол. Школа напоминала
тогда бурсу Помяловского. Бедного учителя немецкого языка, стремившегося всё
делать добром, интеллигентно, по-хорошему, привыкшего считать нас детьми,
скорая помощь не успела довезти до больницы. Умер.

Послушание
вызывал только математик Павел Васильевич Тюльпанов. Он деловито, одним махом
изображал мелом на доске круг и начинал доказывать теорему, линейкой щёлкал
задир по рукам.

Я
решил, что стану лётчиком и овзрослив себя на год, записался в
парашютно-планерный клуб, где изучал теорию, прыгал с парашютом, а летом летал
на планерах. Со мной учились Витя Козловских и Лёва Шишкин.

Школа
в эти годы была военизированной. Мы дежурили, стоя с винтовкой на посту.
Доверяли нам подавать звонок. Утро начиналось с общего исполнения гимна: «Союз
нерушимый республик свободных». На уроках военного дела маршировали с муляжами
винтовок. Перед праздником Октября зав.роно Александра Ивановна Зонова,
старушка со срывающимся голосом, кричала нам:


Впереди идут отличники учёбы. Ура!

Мы
сквозь смех кричали «Ур-ра». Впереди шёл рослый двоечник Богословский.

Для
поддержания духа исполняли гимн, а для поддержания телесного давали нам на
большой перемене булочку из русской пшеницы. Величиной на два хороших укуса.

Самым
любимым видом спорта были лыжи, а популярнейшим местом для гонок Заречный парк.

Для
школьных печей пилили и кололи дрова, носили по классам. Всё это было в порядке
вещей. Дома тоже такой работы было полно. А ещё очереди. Очереди за хлебом, за
крупой и растительным маслом, в общественную баню, куда водили мыться и
подразделения красноармейцев. В бане давали маленький кусочек хозяйственного
мыла, а так его нигде, кроме базара, не купишь.

Базары,
конечно, колоритнейшее явление военной поры. Отправлялись мы туда по важным
причинам, чтоб купить телогрейку, которая заменяла и пальто, и шубу или зелёную
английского сукна шинель, шапку, обувь. В пустых магазинах ничего этого не
сыщешь. Но базар требовал больших денег. Буханка хлеба стоила 200 рублей, бутылка
водки – 250 рублей, стакан табака-самосадка – 30. Таких денег у нас небыло.

Самым
заманчивым местом после школы была библиотека. Там тепло и можно почитать
полюбившуюся книгу. Там же можно было увидеть «живьём» девочку из 22-ой школы.
Девочки казались нам неземными существами, необыкновенно красивыми и
возвышенными. Но даже в голову не приходило ухаживать за ними. Какой я кавалер –
в телогрейке, в подшитых старых валенках или залатанных резиновых сапогах. Это
потом, после войны стали щеголять парни в отцовских френчах и гимнастёрках и
появилось такое возвышенное слово «танцы» и даже «бал-маскарад», который
объявлял для старшеклассников облдрамтеарт в 1946-1950 годах.

 

Открывательница
талантов

У
нашего классного руководителя – Варвары Александровны Ончуровой – было чутьё на
таланты. В шестом классе она объявила, что мы чрезвычайно одарены, а чтобы
доказать это, надо принести из дому гребешок или расчёску. «Неужели борьба со
вшивостью?» – заподозрили мы подвох. Вошки-то, конечно, водились. Война,
голодуха, мыло в дефиците. Но Варвара Александровна раздала нам по куску
папиросной бумаги, и мы стали дуть в неё через свои гребешки. Получился шумовой
оркестр. «Коробейники», «Вдоль да по речке» исполняли. Оркестр стал выступать в
госпиталях перед раненными. Аплодисментов – через край. У кого была одна рука
хлопал о руку такого же однорукого соседа. Не думаю, что игра наша отличалась
виртуозностью. Раненые давно не видели своих сыновей и братьев, и красноносые с
мороза отрёбыши казались им почти родными, похожими на их детей. Оркестр стал
ещё популярнее, когда у нас появился свой солист.

Многие
знают популярного телеведущего Ивана Швецова. Так вот Иван – внук моего
одноклассника Миши Шамахова, того самого солиста. Миша был одарённейший
человек. Прекрасно играл в футбол, вместе с Толей Колпащиковым, был ударником в
школьном оркестре. И вот объявился у него голос – красивый, сильный. Варвара
Александровна готова была Мишку на руках носить, лишь бы пел. Она покупала на
базаре тройку чрезвычайно дорогих яичек и просила, чтобы Мишка выпил их для
смягчения голоса. Мишка пил. Мы с завистью смотрели. Всё-таки здорово быть
талантом. Нас же кормить было не за что.

Мишкиным
баритоном восхищались. Как запоёт: «Есть на Волге утёс», все приходят в
умиление. Особенно девчонки из 22-ой школы, приходившие к нам на вечера, чтобы
поиграть в почту да в «ручеёк». Мишка был украшением нашего оркестра и хора.
Правда, сам он своего дара не ценил, тайком покуривал.

Сохранилась
фотография. Сидят баянисты: Шура Усатов (тогда учился в 10-м классе), Володя
Якушев и Юра Мишин, играет на скрипочке семиклассник Ростик Золотаревский, а
Мишка Шамахов над всеми – он ударник.

 

Страна
Лукомория

Выглядевший
очень взросло Валера Семёнов возмутился тем, что мы играем в «почту», пишем
какому-то номеру сорок седьмому: «Как вас зовут?», хотя существует куда более
приятный способ знакомства – танцы. Скинулись по десятке, пригласили учителя
танцев. Пришёл мужчина с аккордеоном, обул сверкающие штиблеты и сказал:
«Теории не будет. Вставайте в пары. У кого пары нет, пусть берут стулья».

Танцев
тогда самых разных было чуть ли не два десятка: вальс, фокстрот, танго, полька,
полька-бабочка, кроковяк, вплоть до мазурки. Начали мы с фокстрота.


Элементарный танец, – сказал наш «балетмейстер». – Два шага вперёд, один в сторону.
Так мы и шагали.

Через
неделю Слава Пластинин, Аврик Башмачников, Володя Титов, Володя Целищев, уже
свободно тряслись в фокстроте, а у меня не получалось.


Ты дома тренируйся, – советовал мне учитель. – Зеркало там поставь, чтоб ноги
было видно и шагай. Если патефона нет, пой: «Рубль пять – где взять, надо
заработать» или «Старушка не спеша дорожку перешла, навстречу ей милицьёнер».

Однако
домашние упражнения ни к чему не привели. Когда в новогодний вечер влетели в
зал на втором этаже нашего школьного здания земской постройки на ул. Энгельса
неземные существа из 22 школы, я понял, что может произойти катастрофа.
Пригласит меня какая-нибудь воструха, я ей обступаю туфельки своими валенищами
и сгорю от стыда.

Скрылся
в свой тёмный класс слушать анекдоты. Пришла к нам покурить Варвара
Александровна. Она нас не стеснялась. Сев верхом на парту она задымила, а
потом, сказала:


По-моему, вы влюбляться начали?


Да что вы, какая любовь в восьмом классе, – ответил Леха Шерстобитов.


Но что-то приносите тайно, кустари-одиночки. Стихи, конечно? Приносите в класс.
Отберём и выпустим рукописный журнал.

Это
нам понравилось. Тут же придумали имя журналу – пушкинское «Лукоморье».

Варвара
Александровна была права. Стихи мы писали. Однако признаваться принародно о неравнодушии
к красивым глазам, косам и, упаси бог, губам было опасно. Я решил, что должен
написать суровую прозу. А что героического было в моей жизни? Конечно, полёты
на планере, прыжки с парашютом.

Притащили
ребята в класс свои стихи, басни и рассказы. Я – рассказ «Первый полёт», Вовка
Васянин поведал про «Первый прыжок», Лёха Шерстобитов успел написать балладу о
русском солдате:

Он
дрался под Полтавой при Петре,

Он
бил упорно и жестоко шведов,

С
Суворовым, поднявшись наутре,

Он
шёл вперёд по вражескому следу.

У
Славы Хорошавных отец был моряк-тихоокеанец, воевавший на севере, и Слава
мечтал стать моряком. Стихи принёс о военных моряках. Валя Никонов был из
рабочей семьи, парень с «Машинки», но тоже мечтал стать моряком. И стихи –
принёс о море.

Мы
не только писали стихи и рассказы, но и сами оформляли обложку. Художники – Вова
Васянан и Миша Шамахов – делали это играючи, а обладающий каллиграфическим
почерком Юра Кропачев стал нашим первопечатником. Был у нас и свой литературный
критик Володя Буланов. В будущем кандидат наук. Полковник.

Игра
эта увлекла многих. За три последних года, проведённых в школе, мы выпустили двадцать
номеров журнала. Стихи наши читали по областному радио. Сёма Шерман из девятого
написал музыку на моё стихотворение «Зимняя ночь». Получился романс. На вечере
Лёня Хаславский исполнил этот романс. Конечно, было приятно.

Благодаря
участию в журнале кое-кто определил для себя будущую профессию. Слава Пластинин
и Израиль Владимирский пошли на филфак пединститута, я уехал учиться на
журналиста в Ленинградский университет, Володя Целищев поступил на философский
факультет.

 

Правнучка
генералиссимуса Суворова и другие

Конечно,
учителя у нас были необыкновенные. Само собой – прежде всего Варвара
Александровна, а разве не вспомнишь тёплым словом географичку Н.П. Попову,
химичку З.Я. Летягину, биологиню К.И. Горбатову, физичку О.С. Брыткову, Н.А.
Красных, историков Ф.И. Балалаева и З.Д. Галицких, замечательного остряка
учителя астрономии П.Г. Иванова и, конечно, директора школы Т.А. Зверева. Особо
хочется сказать об Александре Ивановне Огаевой – правнучке Александра
Васильевича Суворова. Дворянка, благороднейшая личность. Она, наверное, была
неотразимо красивой в молодости. Объехала всю Европу, знала несколько языков. Последним
мужем был актёр, поэтому жила она в актёрском доме за театром. Всегда изысканно
одетая, интеллигентная она вызывала к себе почтительное отношение. Преподавала
у нас немецкий язык. Грамматику Грабаря мы заучивали по-немецки. Ответив один
раз, можно было недели две балбесничать. Чтобы успокоить нас, Александра
Ивановна обещала:


Если будете вести себя прилично, на последнем уроке расскажу вам, как ездила в
Венецию. Там гондольер в широкополой шляпе пел мне итальянские песни.

Это
интриговало, и мы терпеливо ждали, чтобы узнать, что там пел гондольер. Однажды
Александра Ивановна задала нам на дом выучить на немецком языке стихотворение
Генриха Гейне «Лореляй» о красавице, которая сидит на скале и расчёсывает свои
волшебные волосы.


Многие знаменитые поэты переводили это стихотворение. Может, вы посоперничаете
с ними, – сказала она.

И
мы принялись соперничать. Один, другой, третий, четвёртый поэт из девятого
класса выходил и читал свой перевод. Достались аплодисменты и мне. Сожалею, что
не догадались мы расспросить Александру Ивановну о её дореволюционной жизни, о
других потомках Суворова. О семейных легендах, связанных с прадедом.

 

Физики
и лирики

Нельзя
объять необъятного, а вот учительница английского языка Маргарита Гавриловна
Ардашева сумела это сделать, решившись собрать сведения о всех выпускниках
школы №14. Краеведческая закваска у неё была солидная. Её муж журналист и
писатель Михаил Александрович Ардашев, работая в «Кировской правде», сумел
собрать сведения обо всех Героях Советского Союза – кировчанах.

Сведения,
собранные Маргаритой Гавриловной о выпускниках 14-й школы свидетельствовали,
что в нашей школе учились семьями. К примеру, братья Лутошкины. Старший
Владимир работал в областной типографии, средний Геннадий на заводе им. 1 Мая,
а Сергей, учившийся в нашем классе, стал военным. Мой младший брат Вениамин
стал врачом, доктором наук, был ректором Ижевского мединститута. И вот теперь
мой внук Иван Панин, окончив эту же школу, учится в Пермской фармацевтической
академии. А до войны училась тётка Клава и Роза, дедушка работал в госпитале,
размещённом в здании школы.

В
старших классах произошло разделение всех нас на технарей и гуманитариев, на
физиков и лириков. К примеру, наши золотые медалисты Олег Колибаев, Сергей
Койков и Владимир Колчанов тяготели к точным наукам. Так и сложилась их судьба.
Строитель и создатель ПКТБ Маша Олег Колибаев, окончив Баумовское училище,
вернулся в родной город и много сделал для него. Серёжа Койков, став доктором
технических наук в Ленинграде, прославился ещё и тем, что стал помимо всего
прочего мастером спорта по бегу – марафонцем. А вроде в школе особой любовью к
спорту не отличался. Скромница, умница, обладатель феноменальной памяти, учёный-географ
Владимир Колчанов – преподаватель пединститута – воспитал десятки учителей
географов, влюблённых в свой предмет. С кем ни заговоришь из них, о Владимире
Иосифовиче – сплошные восторги.

Инженерами
стали Толя Каргапольцев, Леонид Андреевский, Стасик Захаревич. Разметало их по
стране, даже не известно, кто где осел.

Связали
себя с текстильной промышленностью и достигли высоких постов наши одноклассники
Аврик Башмачников, Александр Хлебников, а Семёнов стал заместителем министра.

А
какими прекрасными учёными медиками стали Олег Шерстобитов, Владислав
Заболотных, Евгений Сведенцов. Особо надо сказать об учителях-выпускниках
пединститута Станиславе Хорошавине – профессоре Белгородского университета,
Владимире Титове, Владиславе Пластинине, девочках – Римме Лаптевой, Рите
Кремовой, ставших известными тележурналистками. По той же стезе пошли учившиеся
позднее Николай Булычёв и Гера Скобелев.

Альберт
Сладков – инженер-строитель, Юрий Кропачев – преподаватель железнодорожного
училища. Иногда происходили метаморфозы, и физик становился лириком. К примеру,
военный инженер Валерий Истомин стал преподавателем музыки. Любовь к ней
проснулась в нём с молодых ногтей. А отъявленный технарь Евгений Алексеевич
Мильчаков, честно отработав не один десяток лет начальником трестов
«Кировсельстрой» и «Кировпромстрой», возведший чуть ли не целый город, вдруг
двинулся по стопам отца-поэта Алексея Ивановича Мильчакова, дяди Льва
Михайловича Лубникова и сам написал с десяток интереснейших книг, стал членом
Союза писателей России. А его друг Владимир Николаевич Баскаков стал
заместителем директора Пушкинского дома в Ленинграде. Золотой медалист,
выпускник МГИМО Василий Захаров, отдав много лет дипломатической работе,
ударился тоже в литературу и написал немало отличных стихов.

Не
сомневаюсь, что в каждом выпуске мы отыщем выдающихся людей: профессоров, академиков
вроде Евгения Сведенцова, Сергея Тихвинского, Вениамина Ситникова, певцов вроде
Валерия Барынина, космонавта Александра Сереброва, которыми гордится школа. Но
тысячи выпускников, так сказать, не перечисленных, но глубоко преданных школе, любят
и тепло вспоминают свой класс и свою школу, гордятся ею.

 

Кто
и как любит школу

На
прошлом школьном юбилее, когда отмечали семидесятилетие, мой друг Евгений
Мильчаков, в прошлом прославленный строитель, заявил всенародно со сцены, что
нежно любил школу и, чтобы подольше не расставаться с нею, остался на второй
год. Зал одобрительной загудел, а самые темпераментные выпускники стали
вскакивать с мест и кричать:


Я тоже второгодник.


Я тоже.


И я.

Неожиданно
стыдное это явление обрело высокий смысл. Второгодники оказались более
патриотичными по отношению к школе по сравнению с отличниками и даже
медалистами.

Шура
Хлебников, достигший чуть ли не поста министра текстильной промышленности
(начальник главка химических нитей, за точность не ручаюсь), после выпускного
вечера в 1948 году, не захотел расставаться с вывеской МСШ № 14 и унёс её
домой. Спал в обнимку с этой доской. Он знал, что в новом, нынешнем здании
старая вывеска не пригодится, а эта, старенькая, так грела душу.

Наш
класс собирался на 20-летие со дня окончания школы (1968 год), 25-летие
(1973-й), 50-летие (1998), 60-летие (2008). Почти всегда с приглашением
девичьей дружественной школы № 22. Каждый раз воспоминаний было такое изобилие,
и такие эпизоды хранили в своей памяти подростки военной поры, что мы с
Мильчаковым не выдержали и собрали их в книгу «Сверстники». Серия «Жизнь
замечательных друзей» (по аналогии с молодогвардейской ЖЗЛ). Те, кто поленился
написать мемуары, прочитав эту книгу, конечно, надулись. Чтобы не было
обиженных и оскорблённых мы собрали вторую книгу. Однако оказалось, что кто-то
чего-то и тут не договорил, и пришлось издать третью книгу «Сверстников».
Мильчаков считает, что наши ребята (выпуск 1948 и 1949 года) единственные в
Европе, а может, и в мире, кто написал о своём классе трёхтомник и, конечно, мы
достойны книги Гиннеса. Но мы не тщеславны. Пусть лавры получат другие.

Сделали
любопытное открытие: физик и лирики пишут одинаково трогательно и душевно и
теперь хранят эти книжки у себя под подушкой. А ещё моряки: Валя Никонов, Ростик
Золотаревский, Женя Койков, Зимин. Все оказались если не поэтами, то отличными
вспоминателями.

Владимир СИТНИКОВ,выпускник школы1948 года

Яндекс.Метрика